"Есть вкус свободы, и я его уже почувствовал"

Марина ЮДКЕВИЧ
"Есть вкус свободы, и я его уже почувствовал"

"Я сначала очень долго не мог понять, зачем им это. Это не та сфера, где можно зарабатывать хорошо, получать коммерческие гонорары... Но некая веселость, интересность происходящего..." - Рамиль Ахметгалиев вспоминает себя десятью годами моложе, отвечая на мой вопрос, как из правоохранителей превращаются в правозащитников.

Сейчас он один из ведущих адвокатов и правовых аналитиков Межрегиональной правозащитной ассоциации "Агора". Это Рамиль Ахметгалиев отстаивал интересы семьи младшего сержанта Радика Хабирова, которого армия вернула родителям с массой тела 28 кг и в коме; добился решения Конституционного суда России о праве госслужащих  публично критиковать начальство; участвовал в защите гражданских активистов, блогеров и журналистов, преследуемых за критику власти; представляет интересы ассоциации в защиту прав избирателей "ГОЛОС" и Алексея Навального... А прежде был следователем и помощником прокурора.

"Веселость и интересность происходящего" - это он про 2004 год: "Был как раз период жесткого противостояния Казанского правозащитного центра и МВД: погром в офисе КПЦ, задержание сотрудников, граната под дверью руководителя КПЦ Павла Чикова...". Посмотрев на эту веселуху, Ахметгалиев и пришел в правозащиту.

Из правоохранителей в правозащитники - "карьера" не уникальная. Нынешний глава КПЦ Игорь Шолохов прежде в системе ФСИН дослужился до начальника исправительной колонии. Одна из его предшественников в КПЦ Наталья Каблова была следователем в милиции. Среди юристов, сотрудничающих с "Агорой", немало бывших оперов...   

Плохо об этой своей "прошлой жизни" они не говорят. Например, из рассказа Рамиля Ахметгалиева следует, что ушел он из прокуратуры после пяти лет работы просто потому, что "в какой-то момент надоело ощущение, что каждый день одно и то же":

- Когда работаешь следователем уже год-второй... Бытовое убийство - это бытовое убийство, просто меняется табуретка на пепельницу, бутылка - на кухонный нож, меняются фамилии, а все остальное одинаково, и в какой-то момент интерес пропадает. А в "Агоре" разные направления, разные процессы, разные уровни: у меня была работа в Конституционном суде, в Высшем арбитражном суде, в Верховном суде России и Татарстана... Разные дела, регионы, клиенты: от потерпевшего от пыток, фамилия которого ничего не скажет, до Навального. Адвокатские расследования - это сложнее, поскольку полномочий меньше, чем в правоохранительной системе, но в какой-то мере от этого даже интереснее. Есть вкус свободы, и я его уже почувствовал.

Однако чем больше он рассказывает про систему, из которой вышел (или ушел - по-разному можно сказать), тем понятнее, что самое рутинное в ней - не монотонность сюжета, а специфическая психология этой корпорации. Первое время в КПЦ, вспоминает Ахметгалиев, были практически исключительно дела по пыткам в милиции, и, работая по этим делам, он видел непонимание бывших коллег: "Ну зачем ты, ты же сам здесь работал...".

- Я пытался объяснять так: "Вы против пыток?" - "Ну да..." - "Значит, мы с вами не оппоненты, а партнеры?" - "Ну мы же это не изменим, ведь только этими методами, ты же все понимаешь..." Или кивали на "политические моменты": "Ты же понимаешь, такие дела трудно возбудить, у меня есть начальство...". Когда я сам работал следователем, одно из первых моих дел было возбуждено по убийству. И все вокруг мне говорили: раз дело возбуждено и человек уже под стражей, ты должен его отправить в суд. Я возражал: "Но это же самооборона в чистом виде!". - "Нет, если прекратишь дело, тебе весь мозг вынесут, будут проверки, и все равно заставят отправить его в суд!.." Но мне повезло с первым шефом. Он меня выслушал и сказал: раз ты убежден, принимай решение, только грамотно его обоснуй.

И решение прекратить дело устояло. "Мне кажется, некая "цензура", которая вроде бы давит на них, - это самоцензура, - считает теперь Рамиль Ахметгалиев. - Человеку кажется, что есть некие ведомственные рамки, а во многих случаях их нет - люди их сами себе создают. В своей голове".

С другой стороны, отмечает он, с этими же самыми людьми системы взаимопонимание возникает нередко, а вот с самой системой - никогда: 

- Когда общаешься с конкретными людьми, работающими "на земле", некоторые из них нас поддерживают, другие просто не понимают... Но если говорить о государственной системе правоохранительной, то ее отношение такое: "Правозащитники - это зло". Как дальше будет, не знаю, вот в прошлом году было очень жестко в связи с этим законом "об иностранных агентах"... Но правозащитники все равно будут при любой политической ситуации. Это переговорщики между властью и обществом, стоящие посередине между ними. В странах демократических это расстояние меньше, у нас оно велико, и договариваться очень тяжело. Вот и вы сказали: "По ту сторону баррикад"... У нас о чем речь ни зайдет - всегда "фронты", "баррикады", "враги" или вот "иностранные агенты". Восприятие оппонентов у власти такое, с позиции силы: зачем договариваться, если можно вас не слушать, а принудить, заставить!

В психологии системы профессионально компетентен Владимир Рубашный, руководитель Мордовского (и пока единственного) отделения "Зоны права" - правозащитной организации, основанной участницами Pussy Riot Марией Алехиной и Надеждой Толоконниковой. В "прошлой жизни" Рубашный был начальником психологической службы татарстанского УФСИН...

Когда я называю его выходцем из этой системы, он уточняет/обостряет: "Она меня воспитала". А на вопрос, каково "воспитаннику" службы исполнения наказаний в правозащите, отвечает: "На самом деле я правозащитой занимался всегда. Это ведь часть работы психолога - защищать права личности".

- Я всегда настраивал своих сотрудников, что наша работа - гуманизировать систему, - говорит Владимир Рубашный. - Очень важно человека, особенно если он впервые оказался под следствием или в заключении, вызвать из камеры, где он находится порой не один год, дать ему возможность высказать свои переживания и, может быть, изменить что-то в себе самом... Но психолог в этих учреждениях - это сбоку бантик, самой системе психологи не нужны, более того, эта работа - гуманизация, противоположна самой системе!

"За время моей работы в системе было 3 - 4 случая, что психологи для профессии пропали, - вспоминает Рубашный. - Самый главный риск - начать по просьбе оперативников "постукивать" на своих клиентов. Плюс деятельность оперативных служб в отношении самих психологов. Оперативник ставит задачу, и находятся среди заключенных негодяи, которые просят психолога пронести, например, письмо - и психолог попадается... Психологи ведь для оперов непонятно кто, никогда не были "белой костью" исправительной системы. При этом они из бесед с клиентами иногда имеют информацию, которой не имеет и оперативный состав. Конечно, если психолог видит серьезное  изменение психоэмоциональной среды, он предупреждает руководство: смотрите, не было бы беспорядков... Но тогда руководство, естественно, с оперативников спрашивает: а вы-то где были, почему не знаете?!"

18-летний опыт работы внутри системы сильно помогает в работе правозащитника, говорит Владимир Рубашный: "Приходишь в колонию и понимаешь, что там происходит на самом деле, даже независимо от объяснений, которые тебе там дают". Но тут же сам снижает пафос: "Хорошо, что понимаешь, что происходит, и плохо, что понимаешь, что никто не может происходящего изменить"...