"Меня уже мало что может шокировать"

Айсылу КАДЫРОВА
"Меня уже мало что может шокировать"

В Казани продолжается XI Международный театральный фестиваль тюркских народов "Науруз". В его работе уже не в первый раз участвует Павел Руднев - театральный критик, переводчик, помощник по спецпроектам МХТ им. А.П. Чехова и Школы-студии МХАТ. На днях Руднев дал интервью корреспонденту "ВК".

- Павел Андреевич, на последнем "Наурузе" два года назад критики, говоря о татарском театре, отмечали его "герметичность".

- Да. Было очевидно, что татарский театр стремится к самозамыканию - в своих темах, в своей палитре сценических приемов. Никакой ветер со стороны его не касался. В этот раз про спектакли, которые увидел, могу сказать: в них есть попытка вылезти из герметичного кокона.

- Вы, наверное, прежде всего имеете в виду спектакль Фарита Бикчантаева "Однажды летним днем" по пьесе норвежского драматурга Йона Фоссе?

- Да. Для Бикчантаева поставить эту пьесу - большое серьезное дерзновение. Попытка уйти в чужую, далекую эстетику. И я вижу эти его абсолютно кровавые усилия, которые он тратит, чтобы изменить темперамент своих артистов. Потому что отчетливо понимаю, как тяжело ему было сделать так, чтобы актеры приняли этот материал. Эту медлительность, которая нехарактерна для татарского театра, этот выход из зоны закулисья на сцену, который преподносится не как событие, а как простой проход. На спектакле я увидел, как невероятно его артисты играют молчание, как они играют текст - как текст, саму структуру текста. Собственно говоря, пьеса Фоссе - она ведь про это как раз. Про то, как главная героиня, Женщина, концентрирует в словах свои воспоминания. Для современного театра это характерно - не инсценировка текста, а проявление текста как некоей субстанции, которая проходит сквозь актерский организм и как будто бы не остается в нем...

- А что еще характерно для современного театра?

- Исчезает театральный канон, театральный кодекс. В Москве, например, мы приходим сегодня на новый спектакль и не знаем правил игры. Эти правила мы изучаем в процессе. Это очень интересно. Те молодые ребята, которые сейчас приходят в театральные актеры, режиссеры, критики, зрители - у них нет шор. Особенно у тех, кто вообще не застал СССР. Они приходят в театр с открытыми глазами. У них нет даже кумиров, заданности какой-то совершенно нет. Они хотят смотреть в разные стороны, заглядывать в разные углы, видеть и находить интересное... Я думаю, это завоевание нашего времени. И отсутствие этой репрессивности нужно сохранить как можно дольше.

- Как вы думаете, почему в тюркоязычном мире до сих пор нет документального театра?

- Видимо, потому, что нет потребности. Первая волна интереса к документальному театру в России случилась в 2000 году, но тогда документальный театр был по преимуществу явлением столичной жизни - сначала Москвы, потом Петербурга. Сейчас, как ни странно, документальный театр невероятно хорошо стал развиваться в регионах России, в глубинке. Зрители там впервые видят на сцене истории про самих себя, это людей шокирует в хорошем смысле слова: надо же, театр может интересоваться не Гамлетом, а мной. Я тоже могу быть предметом искусства, и моя жизнь, которая мне самому кажется омерзительной, бытовой и бессмысленной, может быть предметом изучения художников...

- Может ли случиться, что документальный театр так и не придет в тюркоязычный мир?

- Не знаю. Тут не угадаешь. Критик Ирина Мягкова заметила сегодня, что в восьмидесятые годы прошлого века, когда вся Россия повально увлеклась Брехтом, его эстетикой, татарский театр прошел мимо Брехта.  А в 2013 году Брехта ставят в Альметьевске, и это интереснейший опыт...  Понимаете, далеко не все тенденции мирового театра сразу и адекватно воспринимаются в разных регионах. Для меня замечательный пример - якутский театр, который  постоянно использует хард-рок как аудиосреду своих спектаклей. Так как звучание зафузованной гитары напоминает якутам горловое пение шамана, то какие-нибудь старушки в Нерюнгри совершенно адекватно  воспринимают в спектаклях национального театра хард-рок, это не кошмар для них. А попробуйте это в Татарстане! Мне кажется, если включить на татарском спектакле "Deep Purple", то из зала будут выходить. Это вопрос адаптации под конкретные задачи. Только вы сами можете знать, что у вас здесь примут адекватно, а что - нет. Вот возможна ли в Татарстане современная хореография, совсем откровенная? Я думаю, нет. Потому что к обнаженному телу здесь относятся более пуритански, чем даже в России. Опыты Анжелена Прельжокажа, Пины Бауш и Саши Вальц здесь вызвали бы массу нареканий.

- Может ли вас что-то шокировать в театре?

- У каждого человека есть порог терпимости, у критиков он понижен. Критики видели такое, что не каждый простой зритель это воспримет. Меня уже мало что может шокировать. Но, скажем, когда театр "говорит" на тему педофилии, мне неловко... Последний раз эмоциональный шок я испытал на спектакле польского режиссера Кшиштофа Варликовского по пьесе израильского драматурга Ханоха Левина "Крум". Там герои спектакля, похоронив товарища, который долго умирал от рака, серый прах из урны (все бутафорское, разумеется) высыпают на стол и всей гурьбой задувают пепел прямо в зрительный зал. Это было абсолютно художественно оправданно, это, возможно, одна из самых великих сцен, которые я видел когда-либо, но эмоционально это было очень сильно.

- Где сегодня можно увидеть этот спектакль?

- "Крум" - совместная постановка варшавского театра "Розмаитошчи" и краковского Театра Стары. В Варшаве спектакль можно увидеть, я думаю.

- А в России в этом сезоне были великие премьеры?

- Я бы назвал великим спектакль Юрия Бутусова в московском театре имени Пушкина "Добрый человек из Сезуана" по пьесе Брехта...