Жизнь как способ выживания

ВК
Жизнь как способ выживания

Известный историк, большой друг нашей газеты профессор КГУ Алексей Литвин готовит к изданию книгу-воспоминания "Жизнь как способ выживания". Предлагаем вашему вниманию одну из глав будущей книги, и хотя речь в ней идет о событиях давно минувших, затронутая автором проблема чрезвычайно актуальна и сегодня.

Чужой

Мой отец, Лев Вульфович Литвин, был арестован в Казани в марте 1941 года и осужден на 7 лет заключения в ГУЛАГе за будто бы рассказанный им анекдот, в котором упоминалось имя Сталина. Так вся наша семья стала родственниками "врага народа", как тогда называли осужденных по 58-й статье УК РСФСР.

В то время я не вполне понимал, что значит в стране, где бодро распевали песню о том, как в ней "вольно дышит человек", означает быть евреем и сыном "врага народа". Это я вполне осознал подростком, уже после окончания войны, когда на меня обрушились различные ограничения в выборе специальности, когда в обстановке разгула государственного антисемитизма я столкнулся с антисемитизмом бытовым. Именно тогда я понял, что, несмотря на то что мы жили так же бедно, как и многие, и внешне ничем не отличались от других, для ряда лиц мы были чужие уже по своему рождению, что они и давали нам почувствовать. И это чувство не какой-то избранности, а изгойства преследовало меня многие годы. Более того, если я забывал о том, кто я по происхождению, мне напоминали об этом. И я не мог никогда понять: за что? В этой связи вспоминаются два эпизода. Об одном мне рассказал мой сын. В студенческой группе, где он учился, произошла обычная перепалка, и он назвал вгорячах одного из оскорбителей дураком и скотиной. Тот согласился, ответив: да, я дурак и скотина, а ты еврей. По его мнению, это было намного хуже, чем быть дураком и скотиной. Со мной нечто подобное произошло весной 1952 года, я тогда был студентом университета и подрабатывал в школе. Это было время апофеоза оголтелого антисемитизма на государственном уровне в стране, когда все говорили о "евреях врачах-отравителях". Я ехал с работы в полупустом троллейбусе, позади меня сидели двое парней примерно моего возраста и рассуждали о том, о чем тогда писали в газетах и толковали по радио. Один из них вдруг мечтательно заметил, что он бы с удовольствием повесил сейчас какого-нибудь "жиденка" на шнурках от ботинок. Этого я стерпеть не смог. Помню, поднялся, подошел к нему, поднял ногу со своим рваным ботинком, поставил его ему между ног и сказал: "Вешай! Многих моих родственников повесили фашисты, чем ты хуже их!". В троллейбусе воцарилась тишина. Я схватил его за глотку и закричал: "Задушу подлюку!". Второй парень опешил, схватил меня за руку, как-то прошептал: "Успокойся, браток!". Подошел пожилой мужчина, посетовал: "Что ж вы, ребята, не видите, он такой же работяга, как и мы". Я еле совладал с собой и вышел на следующей остановке, готовый к драке с обидчиками, но они за мной не вышли.

Конечно, я был знаком со многими прекрасными людьми, для которых была неважна моя национальная и социальная принадлежность, и таких было намного больше. Но и они часто мне говорили, что готовы взять меня на работу, но не могут, потому что начальство им не разрешит. Я помню свой разговор с ректором Казанского университета в 1970-е годы, когда я защитил докторскую диссертацию и хотел перейти на работу из педагогического института в университет. Он принял меня хорошо, а на мой вопрос ответил просто: "Не могу. У меня и так процент перевыполнен". И еще одно воспоминание на эту тему.

В начале 1980-х я был участником Всесоюзной научной конференции историков в Днепропетровске. Прочитав свой доклад о поволжском крестьянстве в гражданской войне в России, вышел тогда из здания университета, где проходила конференция, вечером. Моим спутником к гостинице оказался заведующий кафедрой истории КПСС Киевского университета. Он сказал, что ему понравился мой доклад, и сделал предложение перейти к нему на работу, так как человеку с украинской фамилией Литвин, а ее носят многие его знакомые, надо быть в Киеве, а не далекой Казани. "А если присмотреться", - сказал я. Он внимательно на меня посмотрел и грустно заметил: да, есть проблемы... И разговор перешел на иные, более нейтральные темы.

Эта "проблема" преследовала меня довольно часто. Она же заставляла меня усиленно работать, доказывать, что со мной в профессиональных делах следует считаться. Многие историки поддерживали меня как исследователя, но что касается трудоустройства, карьерного продвижения - это часто вызывало определенные трудности. Вспоминаю два анекдота конца 1950-х, когда на волне хрущевской оттепели в одном маленьком городке еврейская община обратилась к начальству с просьбой превратить их молельный дом в синагогу и назначить раввина. Начальство разрешило, но почему-то посчитало, что должность раввина номенклатурная и кандидата на эту должность нужно утвердить в райкоме КПСС. На бюро райкома заворготделом докладывал, что предлагаются три кандидатуры: первый знает Тору, но он не член партии; второй - член партии, но не знает Тору; третий - член партии и Тору знает, но он еврей. Постановили: продолжать поиск кандидатуры на должность раввина. Второй был более резкий и короткий: по улице города шли два подвыпивших мужика. Навстречу им шел еврей. "Давай его отлупим", - предложил один из них. Другой, посмотрев на могучую фигуру еврея, засомневался: а если он нас? А нас то за что, искренне удивился первый. Смысл был простой: еврея можно избить за то, что он еврей, остальных за принадлежность к национальности бить не за что.

Помню, как меня возмутила справка в Большой советской энциклопедии о том, что великий русский художник Исаак Левитан (1860 - 1900) родился в бедной еврейской семье. Почему не российский художник, подумал я тогда, ведь евреи часть российского населения, это и их родина. Позже я познакомился с полемикой на эту тему. П.Б. Струве подчеркивал, что любит Левитана за то, что он русский, а не российский художник. Намного точнее высказался о Левитане Константин Паустовский, отметив, что он был "певцом громадной нищей страны, певцом ее природы. Он смотрел на эту природу глазами измученного народа - в этом его художественная сила и в этом отчасти лежит разгадка его обаяния".

Все люди имеют национальность, которую при рождении не выбирают. Они вправе гордиться принадлежностью к народу, частью которого волею судьбы оказались. Нас в России объединяет страна, в которой мы вместе живем. Все мы россияне, невзирая на национальную принадлежность. Это чувство уравнивает, объединяет, и это одно из важных условий, чтобы не быть чужим в своем отечестве. "Чужими" себя чувствовали и представители других народов, населявших СССР. На правительственном банкете в Кремле по случаю юбилея Октябрьской революции известный поэт Расул Гамзатов поднял тост "За дагестанский народ, предпоследний среди равных", а на вопрос "Как же могут быть среди равных предпоследние?" ответил: "Последние у нас - евреи".

К сожалению, даже такой противник тоталитаризма, как А.И. Солженицын, в своих книгах "Двести лет вместе" придерживается, как мне показалось при чтении этого труда, идеи неравенства наций, проживающих в России. Для него Россия - страна русского населения, а все остальные - его гости, которые должны русифицироваться или покинуть страну. Эту идею пропагандировали еще накануне Первой мировой войны русские консерваторы, считавшие, что в России "цель всех народностей - слияние, и притом полное, с русской народностью". Подобные идеи никогда не могли консолидировать многонациональное население страны и только способствовали его разобщению. И ныне подобные призывы обречены на провал. Они стали одной из причин стремительно развивающегося сепаратизма в бывших национальных автономиях страны, где русские, в числе других некоренных или титульных народов для данного региона, также объявлялись гостями. Расцвет этой идеи в постсоветской России стал порождать дискомфортность бытия тех, кто к "главным нациям" не принадлежит. Это приводило к неравенству коллег в их карьерных устремлениях, оплате труда и т.д. Понятно, что возвеличение одной нации всегда происходит за счет унижения других. Поэтому ощущение "чужого" преследовало меня всегда, хотя не могу пожаловаться на свою неустроенность. Просто для этого мне понадобилось значительно больше усилий, чтобы чувствовать себя более или менее независимым от этих, с моей точки зрения, средневековых предрассудков. Инквизиционное отношение в разных странах к "некоренным" национальностям было характерно для XX столетия и даже вылилось в холокост - уничтожение 6 млн евреев только за их принадлежность к этой национальности. Но и это не успокоило борцов "за чистоту крови", и, кажется, конца этому мрачному, недостойному цивилизации процессу и в XXI веке не предвидится.

Этот пессимизм поддерживается многими обстоятельствами, в том числе и неверием в бодрые заявления советских и постсоветских российских вождей. Помню, как при Сталине нас обязывали верить в светлое коммунистическое будущее, Хрущев даже обозначил его построение 1980 годом, когда вместо счастья для всех избранные стали участниками или свидетелями спортивной Олимпиады. Брежнев нас "обрадовал" построением "зрелого социалистического общества" и понятием "единый советский народ". Горбачев пообещал к концу XX столетия каждой семье отдельную квартиру. Ныне нам говорят: доживете до 2020-го или 2050 года, и все будете жить хорошо, тем более надвигаются новые технические совершенства. Все это напоминает высказывание Ильи Ильфа: "Будет радио - будет счастье. Радио есть, а счастья нет". Как правило, потом оказывается, что тех, кто нас обнадеживал благими обещаниями, не оказывалось у руководства в назначенные ими сроки, и новые поколения, не говорю о моем, явно обманутом многажды, оказываются разочарованными. Когда при выдвижении на должность учитывается прежде всего не профессионализм, а классовое происхождение, национальность, верноподданничество, куда ты никак не вписываешься, начинаешь понимать, что равенства не будет, что над одним всегда будет потолок, а над другим - чистое небо...

Американцы часто повторяют: "Боже, храни Америку!" - и иногда провозглашают: "Америка для американцев!". Я за то, чтобы мы тоже часто повторяли: "Боже, храни Россию!", но мне не очень нравится: "Америка для американцев!". И для меня звучит оскорблением требование: "Россия для русских!". Страна должна принадлежать тем, кто в ней проживает. Интернационализм лучше национализма, но, испытав на себе реалии "большевистского интернационализма", многие народы бывшего СССР поспешили от него отказаться и зажить отдельной или более или менее самостоятельной жизнью, возродив национальные обычаи, язык общения, свободу в выборе друзей и недругов. Для развития российского демократического государства (не имперского, где многое решается силой, террором) необходимо добровольное единство всех народов, в нем проживающих. Ведь каждый, самый немногочисленный народ - это часть истории человечества, общемировой цивилизации.

Я с грустью и естественным чувством ностальгии вспоминаю советские времена, в которых прошла большая часть моей жизни, вспоминаю молодость и зрелые годы и думаю над тем, как могли извратить понятие интернационализма лидеры правящей тогда партии большевиков, ведь "Интернационал" был длительное время гимном Страны Советов... Мои надежды в постсоветское время на улучшение национальных отношений пока не оправдались. Кто-то продолжает бороться за независимость своих республик, кто-то смирился. А большая часть советских евреев предпочла эмиграцию из родной страны, которая так и не стала им Родиной.

Фото Александра ГЕРАСИМОВА.

Алексей ЛИТВИН.